Ред.: Уважаемый Владимир Александрович, хотелось бы задать Вам вопрос как руководителю достаточно высокого уровня, курирующему научное направление в Омской академии МВД России. Как вы оцениваете состояние ведомственной науки в настоящее время? Развитие, стагнация, может быть деградация?
В. Г.: Вопрос достаточно сложный. Любой процесс, на мой взгляд, исторически проходит определенные подъемы и спады. Это нормальное явление во всех сферах человеческой жизнедеятельности: в культурной, научной, творческой, промышленной, сельскохозяйственной. Во-первых, я считаю, это не критично. В народе говорят, что самое темное время суток — перед рассветом. Поэтому пугаться не стоит, даже если какой-то спад и наблюдается. Во-вторых, я имел удовольствие общаться с некоторыми гражданскими учеными, представителями научной среды гражданских юридических вузов и столкнулся с интересным мнением, что вообще ведомственной науки не существует. Да, я был удивлен. И когда начал уточнять причины такого мнения, ответ был один: «О вас ничего не слышно. Мы вас не слышим. Где вы выступаете, публикуетесь, печатаетесь?». Я стал называть фамилии ученых, таких как Альберт Иванович Марцев, Виктор Николаевич Борков, которые являются яркими представителями научного сообщества, и слышу: «А, так они ваши?». То есть люди даже не ассоциировали этих ученых с системой МВД. Они не смотрят на вывеску, они смотрят вглубь. Вот есть, например, Бавсун Максим Викторович. Это ученый в области уголовного права, он читаемый, с высоким уровнем цитируемости, рейтингом в научной среде. Но никто не принимает во внимание его «порт приписки» — Санкт-Петербургский университет МВД России. И тут мнение кардинальным образом меняется. Поэтому, если вдруг мы говорим, что существует какой-то спад, то он, возможно, не столько в науке, сколько в отношении людей, которые на нас смотрят со стороны.
А что касается вообще ведомственной науки, да и науки в целом, возможно, сейчас наблюдается некая инертность, спад динамики, по той простой причине, что это обусловлено определенными геополитическими, социально-экономическими и промышленными обстоятельствами. Ну, например, активно сейчас развивается искусственный интеллект, робототехника. Мы смотрим, как быстро движутся разработки в данном направлении в Китае, в Америке. Ученые демонстрируют все новые и новые возможности роботов, которые уже способны совершать движения, очень похожие на человеческие. Здесь больше грантов, больше финансирование. Учитывая это, в других отраслях на время происходит спад, в гуманитарных, социальных науках, юридических в том числе. Но в последующем… вот сейчас закон об искусственном интеллекте хотят принять, о цифровом пространстве. О чем это говорит? Что юриспруденция, при появлении новых техногенных, технологичных отношений, будет разрабатывать вопросы их регуляции и на подъеме будет юридическая наука. Мне кажется, что это все звенья одной цепи и они взаимосвязаны.
Ред.: Владимир Александрович, закону об ОРД сейчас 30 лет, и он содержит крайне незначительный объем правового материала – всего 25 статей. Множество исследователей предлагают различные инновации, нововведения, вплоть до принятия кодифицированного акта. Но все-таки каких-либо изменений мы не наблюдаем. В таком случае, не «играем ли мы в песочнице»?
В. Г.: В свое время учителя, которые работали со мной на стадии моего становления как исследователя, на мои подобные вопросы, когда я говорил: «Стоит ли этим заниматься, писать? Ведь все равно законодатель нас не слышит, нас не слышат те люди, от которых зависят решения», — они всегда говорили: вода камень точит. При наличии критической массы соответствующих накопившихся практических проблем, противоречий между тем, что происходит, и тем, как хотелось бы, чтобы происходило, лица, влияющие на принятие решений на законодательном уровне, понимают, что действительно нужно проблему решать. В этот момент они обращают внимание на теорию. И тут задаются вопросы: какие труды исследователей имеются, кто их проанализирует, сравнит, сопоставит с другими, чтобы «не изобретать велосипед»? Может, все изобретено у наших коллег, например, в Центральной Азии, в Европе и так далее. И на данном этапе будут создаваться рабочие группы, которые поработают над этим, — я в этом абсолютно уверен. Но на сегодняшний день пока, видимо, не созрела та революционная ситуация для изменения законодательства. У нас на конференции был Олег Александрович Вагин, представитель Конституционного суда Российской Федерации. Он, например, абсолютно убежден, что закон достаточен. Да, он рамочный. Да, есть к нему претензии, но он работает. Его мнение — не ломайте, не вставляйте палки в колеса.
Ред.: Некоторые представители смежных областей научных знаний часто критикуют оперативно-розыскную науку, говоря: «Что вы там рассматриваете, несколько десятков статей? Появляются новые виды преступлений, и вы лучше обеспечивайте научное сопровождение их раскрытия». Что бы Вы ответили на такую критику?
В. Г.: Я, наверное, не буду здесь первооткрывателем. Очевидно, что оперативно-розыскная деятельность — это уникальная деятельность для государства. Аналогов ей просто больше не существует. Административный и уголовный процесс сопоставимы по той простой причине, что тут существуют процессуальные нормы, которые позволяют нормы материального права воплотить в жизнь в рамках соответствующего судопроизводства. Более того, в некоторых странах это вообще находится в «одном флаконе». Существуют деликты опасные и не опасные, и это все рассматривается в рамках одного судопроизводства, в рамках одних кодифицированных актов. А вот оперативно-розыскную деятельность в это «прокрустово ложе» вложить невозможно, по той простой причине, что эта деятельность уникальна, у нее есть негласный аспект. В связи с этим к ней нужно относиться соответствующим образом. С точки зрения юридической науки, однозначно оперативно-розыскная деятельность — это деятельность, а не процесс. Я хочу подчеркнуть, что нельзя ее ассоциировать с уголовным или административным процессом. Однако везде, где есть юридические отношения и их защита, есть определенные процедуры. В рамках оперативно-розыскной деятельности складываются абсолютно очевидные, на мой взгляд, оперативно-розыскные правоотношения и соответствующие процедуры их реализации. В результате мы понимаем, что это та определенная часть юриспруденции, которая не может быть урегулирована ни уголовно-процессуальным, ни административно-процессуальным или иными видами законодательства. Есть какие-то признаки оперативно-розыскной деятельности и в административной, и в уголовно-процессуальной деятельности, но это не одно и то же. Именно поэтому мы говорим об оперативно-розыскной науке сегодня не только как о науке, о которой до 90-х годов свысока рассуждали многие ученые-юристы и считали это не наукой, а искусством подглядывания в замочную скважину. На сегодняшний день такой подход, мне кажется, не сохранился даже у самых ортодоксальных юристов. Они все прекрасно понимают, что оперативно-розыскная деятельность — это юридическая наука, это отрасль права.
Ред.: Какие, на Ваш взгляд, основные вопросы необходимо решить научному сообществу по проблематике оперативно-розыскной деятельности?
В. Г.: Я твердо придерживаюсь позиции Виктора Федоровича Луговика. Во многом, наверное, потому что я его ученик. Он был моим научным консультантом по докторской диссертации. Тему, которую, кстати, он мне тоже предложил: «Теория оперативно-розыскных процедур», я продолжаю в той или иной форме развивать, эту идею, эту мысль, это научное направление. И хочу сказать, что идея, которая была предложена им — это кодификация оперативно-розыскного законодательства, — я целиком и полностью поддерживаю. Считаю, что да, действительно, может быть, тот вариант оперативно-розыскного кодекса, который предложил Виктор Федорович, на сегодняшний день уже несколько устарел, он нуждается в доработке, причем даже сам Виктор Федорович это подтверждает. Я думаю, что в данном случае должен работать целый рабочий коллектив, причем не только представители МВД, но и других ведомств — субъектов оперативно-розыскной деятельности. На мой взгляд, это было бы оптимально. И тогда мы бы, наверное, получили достаточно качественный кодифицированный нормативный акт, который позволил бы нам урегулировать большую часть самых сложных, конфликтных, проблемных правоотношений, которые на сегодняшний день не регулирует действующий закон об оперативно-розыскной деятельности.
Ред.: Анализ международного опыта нормативного правового регулирования оперативно-розыскной деятельности показывает, что в настоящее время прослеживается интеграция оперативно-розыскных начал в уголовный процесс. Ну, допустим, страны постсоветского пространства многие пошли по этому пути. Также наблюдается расширение гласной сферы применения оперативно-розыскной деятельности. Соответственно, об этих правоотношениях все больше говорят, все больше участников в них вступает. Нет ли здесь опасности для самой оперативно-розыскной деятельности, для ее «козырного качества», для того, ради чего, в принципе, государство использует этот метод борьбы с преступностью — негласности правоприменения, сочетания гласных и негласных методов? Или мы идем к полицейскому расследованию?
В. Г.: Почему бы и нет. Вы понимаете, самая главная задача правоохранительных органов государства — выявить своевременно, предотвратить, пресечь либо раскрыть преступление. Раскрыть совершенное преступление, если мы не успели на первых стадиях это все сделать. Все остальное для человека абсолютно не важно. Для него важно, чтобы преступление не совершалось вообще, а совершенное преступление было раскрыто в кратчайшие сроки, и материальный ущерб был возмещен. Все остальное человеку, как гражданину, неинтересно. Ему неинтересно знать, какие органы будут этим заниматься. Многие путают следователя с оперуполномоченным. И для них это «темный лес». Они не хотят этого знать. Они хотят, чтобы преступление в отношении них либо вообще не совершилось, чтобы безопасно ходить по улицам, оставлять свою машину, квартиру, уезжать в отпуск спокойно, либо, еще раз повторюсь, чтобы преступления были раскрыты. Все остальное — какие кому будут даны полномочия, гласные, негласные, кто будет включен в перечень органов, — это абсолютно не важно. И здесь именно из этого должно, на мой взгляд, исходить государство в лице руководителей, от которых зависят те или иные решения. Смысл очень прост. Если оперативный сотрудник, находясь при исполнении служебных обязанностей, обнаруживает преступление, он должен иметь полномочия провести гласные мероприятия и принять все зависящие от него действия, меры, применить все имеющиеся у него полномочия для пресечения этого преступления, осмотра места происшествия, проведения соответствующих мероприятий. И наоборот, в случае необходимости применить негласные методы, силы и средства. Поэтому, на мой взгляд, еще раз повторюсь, мы, юристы, должны прежде всего не исходить из каких-то узковедомственных, узконаучных направлений: «Нет, это уголовный процесс, вы не вздумайте сюда со своим оперативно-розыскным, я извиняюсь, лицом залезать в наши «святая святых» — уголовно-процессуальную деятельность», и наоборот: «Стоять! Какой уголовный процесс, о чем вы говорите? В оперативно-розыскной деятельности вам вообще не место, до свидания». Нет. Еще раз повторюсь: здесь государство должно исходить из поиска более оптимального способа выявления, предупреждения, пресечения и раскрытия преступлений и обеспечения прав граждан.
Беседу вели: Е. В. Герасименко, С.М. Лугович
Техническая редакция: В.А. Шипицин
Полную видеоверсию интервью смотрите по ссылке
https://rutube.ru/video/private/d374b922f837312eceddcdc8eaf024ac/?p=pcmnyBktUMuLXgwmqaMoGQ
